Кр содержание детство горький. Максим Горький - (Автобиографическая трилогия)
Когда я выздоровел, мне стало ясно, что Цыганок занимает в доме особенное место: дедушка кричал на него не так часто и сердито, как на сыновей, а за глаза говорил о нём, жмурясь и покачивая головою:
- Золотые руки у Иванка, дуй его горой! Помяните мое слово: не мал человек растет!
Дядья тоже обращались с Цыганком ласково, дружески и никогда не "шутили" с ним, как с мастером Григорием, которому они почти каждый вечер устраивали что-нибудь обидное и злое: то нагреют на огне ручки ножниц, то воткнут в сиденье его стула гвоздь вверх острием или подложат, полуслепому, разноцветные куски материи, - он сошьёт их в "штуку", а дедушка ругает его за это.
Однажды, когда он спал после обеда в кухне на полатях, ему накрасили лицо фуксином, и долго он ходил смешной, страшный: из серой бороды тускло смотрят два круглых пятна очков, и уныло опускается длинный багровый нос, похожий на язык.
Они были неистощимы в таких выдумках, но мастер все сносил молча, только крякал тихонько да, прежде чем дотронуться до утюга, ножниц, щипцов или наперстка, обильно смачивал пальцы слюною. Это стало его привычкой; даже за обедом, перед тем как взять нож или вилку, он муслил пальцы, возбуждая смех детей. Когда ему было больно, на его большом лице являлась волна морщин и, странно скользнув по лбу, приподняв брови, пропадала где-то на голом черепе.
Не помню, как относился дед к этим забавам сыновей, но бабушка грозила им кулаком и кричала:
- Бесстыжие рожи, злыдни!
Но и о Цыганке за глаза дядья говорили сердито, насмешливо, порицали его работу, ругали вором и лентяем.
Я спросил бабушку, отчего это.
Охотно и понятно, как всегда, она объяснила мне:
- А видишь ты, обоим хочется Ванюшку себе взять, когда у них свои-то мастерские будут, вот они друг перед другом и хают его: дескать, плохой работник! Это они врут, хитрят. А ещё боятся, что не пойдёт к ним Ванюшка, останется с дедом, а дед - своенравный, он и третью мастерскую с Иванкой завести может,- дядьям-то невыгодно будет, понял?
Она тихонько засмеялась:
- Хитрят всё, богу на смех! Ну, а дедушка хитрости эти видит да нарочно дразнит Яшу с Мишей: "Куплю, говорит, Ивану рекрутскую квитанцию, чтобы его в солдаты не забрали: мне он самому нужен!" А они сердятся, им этого не хочется, и денег жаль, - квитанция-то дорогая!
Теперь я снова жил с бабушкой, как на пароходе, и каждый вечер перед сном она рассказывала мне сказки или свою жизнь, тоже подобную сказке. А про деловую жизнь семьи - о выделе детей, о покупке дедом нового дома для себя - она говорила посмеиваясь, отчуждённо, как-то издали, точно соседка, а не вторая в доме по старшинству.
Я узнал от неё, что Цыганок - подкидыш; раннею весной, в дождливую ночь, его нашли у ворот дома на лавке.
- Лежит, в запон обёрнут, - задумчиво и таинственно сказывала бабушка, - еле попискивает, закоченел уж.
- А зачем подкидывают детей?
- Молока у матери нет, кормить нечем; вот она узнает, где недавно дитя родилось да померло, и подсунет туда своего-то.
Помолчав, почесавши голову, она продолжала, вздыхая, глядя в потолок:
- Бедность всё, Олёша; такая бывает бедность, что и говорить нельзя! И считается, что незамужняя девица не смей родить, - стыдно-де! Дедушка хотел было Ванюшку-то в полицию нести, да я отговорила: возьмём, мол, себе; это бог нам послал в тех место, которые померли. Ведь у меня восемнадцать было рожено; кабы все жили - целая улица народу, восемнадцать-то домов! Я, гляди, на четырнадцатом году замуж отдана, а к пятнадцати уж и родила; да вот полюбил господь кровь мою, всё брал и брал ребятишек моих в ангелы. И жалко мне, а и радостно!
Сидя на краю постели в одной рубахе, вся осыпанная чёрными волосами, огромная и лохматая, она была похожа на медведицу, которую недавно приводил на двор бородатый, лесной мужик из Сергача. Крестя снежно-белую, чистую грудь, она тихонько смеётся, колышется вся:
- Получше себе взял, похуже мне оставил. Очень я обрадовалась Иванке, - уж больно люблю вас, маленьких! Ну, и приняли его, окрестили, вот он и живёт, хорош. Я его вначале Жуком звала, - он, бывало, ужжал особенно, - совсем жук, ползёт и ужжит на все горницы. Люби его - он простая душа!
Я и любил Ивана и удивлялся ему до немоты.
По субботам, когда дед, перепоров детей, нагрешивших за неделю, уходил ко всенощной, в кухне начиналась неописуемо забавная жизнь: Цыганок доставал из-за печи чёрных тараканов, быстро делал нитяную упряжь, вырезывал из бумаги сани, и по жёлтому, чисто выскобленному столу разъезжала четвёрка вороных, а Иван, направляя их бег тонкой лучиной, возбуждённо визжал:
- За архереем поехали!
Приклеивал на спину таракана маленькую бумажку, гнал его за санями и объяснял:
- Мешок забыли. Монах бежит, тащит!
Связывал ножки таракана ниткой; насекомое ползло, тыкаясь головой, а Ванька кричал, прихлопывая ладонями:
- Дьячок из кабака к вечерней идёт!
Он показывал мышат, которые под его команду стояли и ходили на задних лапах, волоча за собою длинные хвосты, смешно мигая чёрненькими бусинами бойких глаз. С мышами он обращался бережно, носил их за пазухой, кормил изо рта сахаром, целовал и говорил убедительно:
- Мышь - умный житель, ласковый, её домовой очень любит! Кто мышей кормит, тому и дед-домовик мирволит...
Он умел делать фокусы с картами, деньгами, кричал больше всех детей и почти ничем не отличался от них. Однажды дети, играя с ним в карты, оставили его "дураком" несколько раз кряду, - он очень опечалился, обиженно надул губы и бросил игру, и потом жаловался мне, шмыгая носом:
- Знаю я, они уговорились! Они перемигивались, карты совали друг другу под столом. Разве это игра? Жульничать я сам умею не хуже...
Ему было девятнадцать лет, и был он больше всех нас четверых, взятых вместе.
Но особенно он памятен мне в праздничные вечера; когда дед и дядя Михаил уходили в гости, в кухне являлся кудрявый, встрёпанный дядя Яков с гитарой, бабушка устраивала чай с обильной закуской и водкой в зелёном штофе с красными цветами, искусно вылитыми из стекла на дне его; волчком вертелся празднично одетый Цыганок; тихо, боком приходил мастер, сверкая тёмными стёклами очков; нянька Евгенья, рябая, краснорожая и толстая, точно кубышка, с хитрыми глазами и трубным голосом; иногда присутствовали волосатый успенский дьячок и ещё какие-то тёмные, скользкие люди, похожие на щук и налимов.
Все много пили, ели, вздыхая тяжко, детям давали гостинцы, по рюмке сладкой наливки, и постепенно разгоралось жаркое, но странное веселье.
Дядя Яков любовно настраивал гитару, а настроив, говорил всегда одни и те же слова:
- Ну-с, я начну-с!
Встряхнув кудрями, он сгибался над гитарой, сгибал шею, точно гусь; круглое, беззаботное лицо его становилось сонным; живые, неуловимые глаза угасали в масленом тумане, и, тихонько пощипывая струны, он играл что-то разымчивое, невольно поднимавшее на ноги.
Его музыка требовала напряжённой тишины; торопливым ручьём она бежала откуда- то издали, просачивалась сквозь пол и стены и, волнуя сердце, выманивала нпонятное чувство, грустное и беспокойное. Под эту музыку становилось жалко всех и себя самого, большие казались тоже маленькими, и все сидели неподвижно, притаясь в задумчивом молчании.
Особенно напряжённо слушал Саша Михайлов; он всё вытягивался в сторону дяди, смотрел на гитару, открыв рот, и через губу у него тянулась слюна. Иногда он забывался до того, что падал со стула, тыкаясь руками в пол, и, если это случалось, он так уж и сидел на полу, вытаращив застывшие глаза.
И все застывали, очарованные; только самовар тихо поёт, не мешая слушать жалобу гитары. Два квадрата маленьких окон устремлены во тьму осенней ночи, порою кто-то мягко постукивает в них. На столе качаются жёлтые огни двух сальных свеч, острые, точно копья.
Дядя Яков всё более цепенел; казалось, он крепко спит, сцепив зубы, только руки его живут отдельной жизнью: изогнутые пальцы правой неразличимо дрожали над тёмным голосником, точно птица порхала и билась; пальцы левой с неуловимою быстротой бегали по грифу.
Выпивши, он почти всегда пел сквозь зубы голосом, неприятно свистящим, бесконечную песню:
Быть бы Якову собакою -
Выл бы Яков с утра до ночи:
Ой, скушно мне!
Ой, грустно мне!
По улице монахиня идёт;
На заборе ворона сидит.
Ой, скушно мне!
За печкою сверчок торохтит,
Тараканы беспокоятся.
Ой, скушно мне!
Нищий вывесил портянки сушить,
А другой нищий портянки украл!
Ой, скушно мне!
Да, ох, грустно мне!
Я не выносил этой песни и, когда дядя запевал о нищих, буйно плакал в невыносимой тоске.
Цыганок слушал музыку с тем же вниманием, как все, запустив пальцы в свои чёрные космы, глядя в угол и посапывая. Иногда он неожиданно и жалобно восклицал:
Бабушка, вздыхая, говорила:
- Будет тебе, Яша, сердце надрывать! А ты бы, Ванятка, поплясал...
Они не всегда исполняли просьбу её сразу, но бывало, что музыкант вдруг на секунду прижимал струны ладонью, а потом, сжав кулак, с силою отбрасывал от себя на пол что- тоневидимое, беззвучное и ухарски кричал:
- Прочь, грусть-тоска! Ванька, становись!
Охорашиваясь, одёргивая жёлтую рубаху, Цыганок осторожно, точно по гвоздям шагая, выходил на середину кухни; его смуглые щёки краснели и, сконфуженно улыбаясь, он просил:
- Только почаще, Яков Васильич!
Бешено звенела гитара, дробно стучали каблуки, на столе и в шкапу дребезжала посуда, а среди кухни огнём пылал Цыганок, реял коршуном, размахнув руки, точно крылья, незаметно передвигая ноги; гикнув, приседал на пол и метался золотым стрижом, освещая всё вокруг блеском шёлка, а шёлк, содрогаясь и струясь, словно горел и плавился.
Цыганок плясал неутомимо, самозабвенно, и казалось, что если открыть дверь на волю, он так и пойдёт плясом по улице, по городу, неизвестно куда...
- Режь поперёк! - кричал дядя Яков, притопывая.
Эхма! Кабы не было мне жалко лаптей,
Убежал бы от жены и детей!
Людей за столом подёргивало, они тоже порою вскрикивали, подвизгивали, точно их обжигало; бородатый мастер хлопал себя по лысине и урчал что-то. Однажды он, наклонясь ко мне и покрыв мягкой бородою плечо моё, сказал прямо в ухо, обращаясь словно к взрослому:
- Отца бы твоего, Лексей Максимыч, сюда, - он бы другой огонь зажёг! Радостный был муж, утешный. Ты его помнишь ли?
- Ну? Бывало он да бабушка, - стой-ко, погоди!
Он поднялся на ноги, высокий, измождённый, похожий на образ святого, поклонился бабушке и стал просить её необычно густым голосом:
- Акулина Ивановна, сделай милость, пройдись разок! Как, бывало, с Максимом Савватеевым хаживала. Утешь!
- Что ты, свет, что ты, сударь Григорий Иваныч? - посмеиваясь и поёживаясь, говорила бабушка. - Куда уж мне плясать? Людей смешить только...
Но все стали просить её, и вдруг она молодо встала, оправила юбку, выпрямилась, вскинув тяжёлую голову, и пошла по кухне, вскрикивая:
- А смейтесь, ино, на здоровье! Ну-ка, Яша, перетряхни музыку-то!
Дядя весь вскинулся, вытянулся, прикрыл глаза и заиграл медленнее; Цыганок на минуту остановился и, подскочив, пошёл вприсядку кругом бабушки, а она плыла по полу бесшумно, как по воздуху, разводя руками, подняв брови, глядя куда-то вдаль тёмными глазами. Мне она показалась смешной, я фыркнул; мастер строго погрозил мне пальцем, и все взрослые посмотрели в мою сторону неодобрительно.
- Не стучи, Иван! - сказал мастер, усмехаясь; Цыганок послушно отскочил в сторону, сел на порог, а нянька Евгенья, выгнув кадык, запела низким, приятным голосом:
Всю неделю, до субботы,
Плела девка кружева,
Истомилася работой,-
Эх, просто чуть жива!
Бабушка не плясала, а словно рассказывала что-то. Вот она идёт тихонько, задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, всё её большое тело колеблется нерешительно, ноги щупают дорогу осторожно. Остановилась, вдруг испугавшись чего-то, лицо дрогнуло, нахмурилось и тотчас засияло доброй, приветливой улыбкой. Откачнулась в сторону, уступая кому-то дорогу, отводя рукой кого-то; опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь всё веселее, - и вдруг её сорвало с места, закружило вихрем, вся она стала стройней, выше ростом, и уже нельзя было глаз отвести от неё - так буйно красива и мила становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности!
А нянька Евгенья гудела, как труба:
В воскресенье от обедни
До полуночи плясала.
Ушла с улицы последней,
Жаль - праздника мало!
Кончив плясать, бабушка села на своё место к самовару; все хвалили её, а она, поправляя волосы, говорила:
- А вы полноте-ка! Не видали вы настоящих-то плясуний. А вот у нас в Балахне была девка одна, - уж и не помню чья, как звали, - так иные, глядя на её пляску, даже плакали в радости! Глядишь, бывало, на неё, - вот тебе и праздник, и боле ничего не надо! Завидовала я ей, грешница!
- Певцы да плясуны - первые люди на миру! - строго сказала нянька Евгенья и начала петь что-то про царя Давида, а дядя Яков, обняв Цыганка, говорил ему:
- Тебе бы в трактирах плясать, - с ума свёл бы ты людей!..
Все пили водку, особенно много - Григорий. Наливая ему стакан за стаканом, бабушка предупреждала:
- Гляди, Гриша, вовсе ослепнешь!
Он отвечал солидно:
- Пускай! Мне глаза больше не надобны, - всё видел я...
Пил он не пьянея, но становился всё более разговорчивым и почти всегда говорил мне про отца:
Большого сердца был муж, дружок мой, Максим Савватеич...
Бабушка вздыхала, поддакивая:
- Да, господне дитя...
Всё было страшно интересно, всё держало меня в напряжении, и от всего просачивалась в сердце какая-то тихая, неутомляющая грусть. И грусть и радость жили в людях рядом, нераздельно почти, заменяя одна другую с неуловимой, непонятной быстротой.
Однажды дядя Яков, не очень пьяный, начал рвать на себе рубаху, яростно дёргать себя за кудри, за редкие белесые усы, за нос и отвисшую губу.
- Что это такое, что? - выл он, обливаясь слезами. - Зачем это?
Бил себя по щекам, по лбу, в грудь и рыдал:
- Негодяй и подлец, разбитая душа!
Григорий рычал:
- Ага-а! То-то вот!..
А бабушка, тоже нетрезвая, уговаривала сына, ловя его руки:
- Полно, Яша, господь знает, чему учит!
Выпивши, она становилась ещё лучше: тёмные её глаза, улыбаясь, ищливали на всех греющий душу свет, и, обмахивая платком разгоревшееся лицо, она певуче говорила:
- Господи, господи! Как хорошо всё! Нет, вы, глядите, как хорошо-то всё!
Это был крик её сердца, лозунг всей жизни.
Меня очень поразили слёзы и крики беззаботного дяди. Я спросил бабушку, отчего он плакал и ругал и бил себя.
- Всё бы тебе знать! - неохотно, против обыкновения, сказала она. - Погоди, рано тебе торкаться в эти дела...
Это ещё более возбудило моё любопытство. Я пошёл в мастерскую и привязался к Ивану, но и он не хотел ответить мне, смеялся тихонько, искоса поглядывая на мастера, и, выталкивая меня из мастерской, кричал:
- Отстань, отойди! Вот я тебя в котёл спущу, выкрашу!
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными в неё тремя котлами, помешивал в них длинной чёрной мешалкой и, вынимая её, смотрел, как стекают с конца цветные капли. Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пёстрого, как риза попа. Шипела в котлах окрашенная вода, едкий пар густым облаком тянулся к двери, по двору носился сухой позёмок.
Мастер взглянул на меня из-под очков мутными, красными глазами и грубо сказал Ивану:
- Дров! Али не видишь?
А когда Цыганок выбежал во двор, Григорий, присев на куль сандала, поманил меня к себе:
- Подь сюда!
Посадил на колени и, уткнувшись тёплой, мягкой бородой в щёку мне, памятно сказал:
- Дядя твой жену насмерть забил, замучил, а теперь его совесть дёргает, - понял? Тебе всё надо понимать, гляди, а то пропадёшь!
С Григорием - просто, как с бабушкой, но жутко, и кажется, что он из-под очков видит всё насквозь.
- Как забил? - говорит он не торопясь. - А так: ляжет спать с ней, накроет её одеялом с головою и тискает, бьёт. Зачем? А он поди и сам не знает.
И, не обращая внимания на Ивана, который, возвратясь с охапкой дров, сидит на корточках перед огнём, грея руки, мастер продолжает внушительно:
- Может, за то бил, что была она лучше его, а ему завидно. Каширины, брат, хорошего не любят, они ему завидуют, а принять не могут, истребляют! Ты вот спроси-ка бабушку, как они отца твоего со света сживали. Она всё скажет - она неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино пьёт, табак нюхает. Блаженная как бы. Ты держись за неё крепко...
Он оттолкнул меня, и я вышел на двор, удручённый, напуганный. В сенях дома меня догнал Ванюшка, схватил за голову и шепнул тихонько:
- Ты не бойся его, он добрый; тыгляди прямо в глаза ему, он это любит.
Всё было странно и волновало. Я не знал другой жизни, но смутно помнил, что отец и мать жили не так: были у них другие речи, другое веселье, ходили и сидели они всегда рядом, близко. Они часто и подолгу смеялись вечерами, сидя у окна, пели громко; на улице собирались люди, глядя на них. Лица людей, поднятые вверх, смешно напоминали мне грязные тарелки после обеда. Здесь смеялись мало, и не всегда было ясно, над чем смеются.
Часто кричали друг на друга, грозиличем-то один другому, тайно шептались в углах. Дети были тихи, незаметны; они прибиты к земле, как пыль дождём. Я чувствовал себя чужим в доме, и вся эта жизнь возбуждала меня десятками уколов, настраивая подозрительно, заставляя присматриваться ко всему с напряжённым вниманием.
Моя дружба с Иваном всё росла; бабушка от восхода солнца до поздней ночи была занята работой по дому, и я почти весь день вертелся около Цыганка. Он всё так же подставлял под розги руку свою, когда дедушка сёк меня, а на другой день, показывая опухшие пальцы, жаловался мне:
- Нет, это всё без толку! Тебе - не легче, а мне - гляди-ка вот! Больше я не стану, ну тебя!
И в следующий раз снова принимал ненужную боль.
- Ты ведь не хотел?
- Не хотел, да вот сунул... Так уж как-то, незаметно...
Вскоре я узнал про Цыганка нечто, ещё больше поднявшее мой интерес к нему и мою любовь.
Каждую пятницу Цыганок запрягал в широкие сани гнедого мерина Шарапа, любимца бабушки, хитрого озорника и сластёну, одевал короткий, до колен, полушубок, тяжёлую шапку и, туго подпоясавшись зелёным кушаком, ехал на базар покупать провизию. Иногда он не возвращался долго. Все в доме беспокоились, подходили к окнам и, протаивая дыханием лёд на стёклах, заглядывали на улицу.
- Не едет?
Больше всех волновалась бабушка.
- Эхма, - говорила она сыновьям и деду, - погубите вы мне человека и лошадь погубите! И как не стыдно вам, рожи бессовестные? Али мало своего? Ох, неумное племя, жадюги, - накажет вас господь!
Дедушка хмуро ворчал:
- Ну, ладно. Последний раз это...
Иногда Цыганок возвращался только к полудню; дядья, дедушка поспешно шли на двор; за ними, ожесточённо нюхая табак, медведицей двигалась бабушка, почему-то всегда неуклюжая в этот час. Выбегали дети, и начиналась весёлая разгрузка саней, полных поросятами, битой птицей, рыбой и кусками мяса всех сортов.
- Всего купил, как сказано было? - спрашивал дед, искоса острыми глазами ощупывая воз.
- Всё как надо, - весело отзывался Иван и, прыгая по двору, чтобы согреться, оглушительно хлопал рукавицами.
- Не бей голиц, за них деньги даны, - строго кричал дед. - Сдача есть?
Дед медленно обходил вокруг воза и говорил негромко:
- Опять что-то много ты привёз. Гляди, однако, - не без денег ли покупал? У меня чтобы не было этого.
И уходил быстро, сморщив лицо.
Дядья весело бросались к возу и, взвешивая на руках птицу, рыбу, гусиные потроха, телячьи ноги, огромные куски мяса, посвистывали, одобрительно шумели.
- Ну, ловко отобрал!
Дядя Михаил особенно восхищался: пружинисто прыгал вокруг воза, принюхиваясь ко всему носом дятла, вкусно чмокая губами, сладко жмуря беспокойные глаза, сухой, похожий на отца, но выше его ростом и чёрный, как головня. Спрятав озябшие руки в рукава, он расспрашивал Цыганка:
- Тебе отец сколько дал?
- Пять целковых.
- А тут на пятнадцать. А сколько ты потратил?
- Четыре с гривной.
- Стало быть, девять гривен в кармане. Видал, Яков, как деньги ростят?
Дядя Яков, стоя на морозе в одной рубахе, тихонько посмеивался, моргая в синее холодное небо.
- Ты нам, Ванька, по косушке поставь, - лениво говорит он.
Бабушка распягала коня.
- Что, дитятко? Что, котёнок? Пошалить охота? Не, побалуй, богова забава! Огромный Шарап, взмахивая густою гривой, цапал её белыми зубами за плечо, срывал шёлковую головку с волос, заглядывал в лицо её весёлым глазом и, встряхивая иней с ресниц, тихонько ржал.
- Хлебца просишь?
Она совала в зубы ему большую краюху, круто посоленную, мешком подставляла передник под морду и смотрела задумчиво, как он ест.
Цыганок, играючи тоже, как молодой конь, подскочил к ней.
- Уж так, бабаня, хорош мерин, так умён...
- Поди прочь, не верти хвостом! - крикнула бабушка, притопнув ногою. - Знаешь, что не люблю я тебя в этот день.
Она объяснила мне, что Цыганок не столько покупает на базаре, сколько ворует.
- Даст ему дед пятишницу, он на три рубля купит, а на десять украдёт, - невесело говорила она. - Любит воровать, баловник! Раз попробовал - ладно вышло, а дома посмеялись, похвалили за удачу, он и взял воровство в обычай. А дедушка смолоду бедности=горя досыта отведал - под старость жаден стал, ему деньги дороже детей кровных, он рад даровщине! А Михайло с Яковом...
Махнув рукой, она замолчала на минуту, потом, глядя в открытую табакерку, прибавила ворчливо:
- Тут, Лёня, дела-кружева, а плела их слепая баба, где уж нам узор разобрать! Вот поймают Иванку на воровстве - забьют до смерти...
И ещё, помолчав, она тихонько сказала:
Эхе-хе! Правил у нас много, а правды нет...
На другой день я стал просить Цыганка, чтоб он не воровал больше.
- А то тебя будут бить до смерти...
- Не достигнут, - вывернусь: я ловкий, конь резвый! - сказал он, усмехаясь, но тотчас грустно нахмурился. - Ведь я знаю: воровать нехорошо и опасно. Это я так себе, от скуки. И денег я не коплю, дядья твои за неделю-то всё у меня выманят. Мне не жаль, берите! Я сыт. Он вдруг взял меня на руки, потряс тихонько.
- Лёгкий ты, тонкий, а кости крепкие, силач будешь. Ты знаешь что: учись на гитаре играть, проси дядю Якова, ей-богу! Мал ты ещё, вот незадача! Мал ты, а сердитый. Дедушку-то не любишь?
- Не знаю.
- А я всех Кашириных, кроме бабани, не люблю, пускай их демон любит!
- А меня?
- Ты - не Каширин, ты - Пешков, другая кровь, другое племя...
И вдруг, стиснув меня крепко, он почти застонал:
Он спустил меня на пол, всыпал в рот себе горсть мелких гвоздей и стал натягивать, набивать на большую квадратную доску сырое полотнище чёрной материи.
Вскоре он погиб.
Случилось это так: на дворе, у ворот, лежал, прислонён к забору, большой дубовый крест с толстым суковатым комлем. Лежал он давно. Я заметил его в первые же дни жизни в доме, - тогда он был новее и желтей, но за осень сильно почернел под дождями. От него горько пахло морёным дубом, и был он на тесном, грязном дворе лишний.
Его купил дядя Яков, чтобы поставить над могилою своей жены, и дал обет отнести крест на своих плечах до кладбища в годовщину смерти её.
Этот день наступил в субботу, в начале зимы; было морозно и ветрено, с крыш сыпался снег. Все из дома вышли на двор, дед и бабушка с тремя внучатами ещё раньше уехали на кладбище служить панихиду; меня оставили дома в наказание за какие-то грехи.
Дядья, в одинаковых чёрных полушубках, приподняли крест с земли и встали под крылья; Григорий и какой-то чужой человек, с трудом подняв тяжёлый комель, положили его на широкое плечо Цыганка; он пошатнулся, расставил ноги.
- Не сдюжишь? - спросил Григорий.
- Не знаю. Тяжело будто...
Дядя Михаил сердито закричал:
- Отворяй ворота, слепой чёрт!
А дядя Яков сказал:
Стыдись, Ванька, мы оба жиже тебя!
Но Григорий, распахивая ворота, строго посоветовал Ивану:
- Гляди же, не перемогайся! Пошли с богом!
- Плешивая дура! - крикнул дядя Михаил с улицы.
Все, кто был на дворе, усмехнулись, заговорили громко, как будто всем понравилось, что крест унесли.
Григорий Иванович, ведя меня за руку в мастерскую, говорил:
- Может, сегодня дедушка не посечёт тебя, - ласково глядит он...
В мастерской, усадив меня на груду приготовленной в краску шерсти и заботливо окутав ею до плеч, он, понюхивая восходивший над котлами пар, задумчиво говорил:
- Я, милый, тридцать семь лет дедушку знаю, в начале дела видел и в конце гляжу. Мы с ним раньше дружки-приятели были, вместе это дело начали, придумали. Он умный, дедушка! Вот он хозяином поставил себя, а я не сумел. Господь, однако, всех нас умнее: он только улыбнётся, а самый премудрый человек уж и в дураках мигает. Ты ещё не понимаешь, что к чему говорится, к чему делается, а надобно тебе всё понимать. Сиротское житьё трудное. Отец твой, Максим Савватеевич, козырь был, он всё понимал, - за то дедушка и не любил его, не признавал.
Было приятно слушать добрые слова, глядя, как играет в печи красный и золотой огонь, как над котлами вздымаются молочные облака пара, оседая сизым инеем на досках косой крыши, - сквозь мохнатые щели её видны голубые ленты неба. Ветер стал тише, где- то светит солнце, весь двор словно стеклянной пылью посыпан, на улице взвизгивают полозья саней, голубой дым вьётся из труб дома, лёгкие тени скользят по снегу, тоже что-то рассказывая.
Длинный, костлявый Григорий, бородатый, без шапки, с большими ушами, точно добрый колдун, мешает кипящую краску и всё учит меня:
- Гляди всем прямо в глаза; собака на тебя бросится, и ей тоже, - отстанет...
Тяжёлые очки надавили ему переносье, конец носа налился синей кровью и похож на бабушкин.
- Стой-ко? - вдруг сказал он, прислушиваясь, потом прикрыл ногою дверцу печи и прыжками побежал по двору. Я тоже бросился за ним.
В кухне, среди пола, лежал Цыганок, вверх лицом; широкие полосы света из окон падали ему одна на голову, на грудь, другая - на ноги. Лоб его странно светился; брови высоко поднялись; косые глаза пристально смотрели в чёрный потолок; тёмные губы, вздрагивая, выпускали розовые пузыри; из углов губ, по щекам, на шею и на пол стекала кровь; она текла густыми ручьями из-под спины. Ноги Ивана неукюже развалились, и видно было, что шаровары мокрые; они тяжело приклеились к половицам. Пол был чисто вымыт с дресвою. Он солнечно блестел. Ручьи крови пересекали полосы света и тянулись к порогу, очень яркие.
Цыганок не двигался, только пальцы рук, вытянутых вдоль тела, шевелились, царапаясь за пол, и блестели на солнце окрашенные ногти.
Нянька Евгенья, присев на корточки, вставляла в руку Ивана тонкую свечу; Иван не держал её, свеча падала, кисточка огня тонула в крови; нянька, подняв её, отирала концом запона и снова пыталась укрепить в беспокойных пальцах. В кухне плавал качающий шёпот; он, как ветер, толкал меня с порога, но я крепко держался за скобу двери.
- Упал, а его и придавило, - в спину ударило. И нас бы покалечило, да мы вовремя сбросили крест.
- Вы его и задавили, - глухо сказал Григорий.
- Да, - как же...
Кровь всё текла, под порогом она уже собралась в лужу, потемнела и как будто поднималась вверх. Выпуская розовую пену, Цыганок мычал, как во сне, и таял, становился всё более плоским, приклеиваясь к полу, уходя в него.
- Михайло в церковь погнал на лошади за отцом, - шептал дядя Яков, - а я на извозчика навалил его да скорее сюда уж... Хорошо, что не сам я под комель-то встал, а то бы вот...
Нянька снова прикрепляла свечу к руке Цыганка, капала на ладонь ему воском и слезами.
Григорий громко и грубо сказал:
- Да ты в головах к полу прилепи, чуваша!
- Шапку-то сними с него!
Нянька стянула с головы Ивана шапку; он тупо стукнулся затылком. Теперь голова его сбочилась, и кровь потекла обильней, но уже с одноц стороны рта. Это продолжалось ужасно долго. Сначала я ждал, что Цыганок отдохнёт, поднимется, сядет на полу и сплюнув, скажет:
- Ф-фу, жарынь...
Так делал он, когда просыпался по воскресеньям, после обеда. Но он не вставал, всё таял. Солнце уже отошло от него, светлые волосы укоротились и лежали только на подоконниках. Весь он потемнел, уже не шевелил пальцами, и пена на губах исчезла. За теменем и около ушей его торчали три свечи, помахивая золотыми кисточками, освещая лохматые, досиня чёрные волосы, жёлтые зайчики дрожали на смуглых щеках, светился кончик острого носа и розовые губы.
Нянька, стоя на коленях, плакала, пришёптывая:
- Голубчик ты мой, ястребёнок утешный... Было жутко, холодно. Я залез под стол и спрятался там. Потом в кухню тяжко ввалился дед, в енотовой шубе, бабушка в салопе с хвостами на воротнике, дядя Михаил, дети и много чужих людей.
Сбросив шубу на пол, дед закричал:
- Сволочи! Какого вы парня зря извели! Ведь ему бы цены не было лет через пяток...
На пол валилась одежда, мешая мне видеть Ивана; я вылез, попал под ноги деда. Он отшвырнул меня прочь, грозя дядьям маленьким красным кулаком:
И сел на скамью, упёршись в неё руками, сухо всклипывая, говоря скрипучим голосом:
- Знаю я - он вам поперёк глоток стоял... Эх, Ванюшечка... дурачок! Что поделаешь, а? Что - говорю - поделаешь? Кони - чужие, вожжи - гнилые. Мать, невзлюбил, нас господь за последние года, а? Мать?
Распластавшись на полу, бабушка щупала руками лицо, голову, грудь Ивана, дышала в глаза ему, хватала за руки, мяла их и повалила все свечи. Потом она тяжело поднялась на ноги, чёрная вся, в чёрном блестящем платье, страшно вытаращила глаза и сказала негромко:
- Вон, окаянные!
Все, кроме деда, высыпались из кухни.
Цыганка похоронили незаметно, непамятно.
"Детство"
(Повесть)
Пересказ
В полутемной комнате на полу, под окном, лежит отец мальчика. Он одет в белое, необыкновенно длинный, его веселые глаза прикрыты черными кружками медных монет, доброе лицо пугает оскаленными зубами. Мать, Полуголая, стоит на коленях, зачесывает волосы на затылок гребенкой. Она непрерывно говорит что-то густым хрипящим голосом, и плачет.
Мальчика держит за руку бабушка. Крупная, мягкая, она тоже плачет, подталкивает мальчика к отцу. Он упирается, не идет, ему боязно и неловко. Он не понимал слов бабушки, которая советовала ему проститься с отцом, пока не поздно. Мальчик был тяжко болен, он помнил, что отец во время болезни весело возился с ним, а потом вдруг исчез. Его заменила бабушка, которая пришла с Нижнего. Она говорила с мальчиком весело, интересно, ласково, и он очень быстро подружился с ней. Ему хотелось уйти скорее из этой комнаты, где его подавляла мать. Она всегда была строгой, чистой, гладкой, а теперь растрепанная, рычала, не обращала внимания на сына.
В дверь заглянули черные мужики. Солдат-будочник закричал, чтобы быстрее убирали. Вдруг мать тяжело взметнулась с пола, тотчас снова села. У нее начались роды. Мальчик спрятался за сундук и оттуда смотрел, как извивается на полу мать, как бабушка ползает вокруг нее. Вдруг в темноте закричал ребенок. Бабушка поблагодарила Бога за родившегося мальчика.
Второй оттиск в памяти мальчика - кладбище и гроб отца в могиле. Мужики стали закапывать могилу, а мальчик нее не отходил. Когда наконец они с бабушкой пошли к церкви, она спросила его, почему он не поплачет? Мальчик ответил, что не хочется. Отец всегда смеялся над его слезами, а мать кричала, чтобы он не смел плакать, Бабушка и внук поехали на дрожках. Мальчик никогда не слышал так часто имя Божие.
Через несколько дней на пароходе умер новорожденный брат Максим. Мальчик смотрит в окно - за ним льется пенная, мутная вода. Мать стоит у стены, незнакомая, другая. Бабушка не однажды предлагала ей поесть, но она молчала и была неподвижна. Вообще бабушка говорила с мальчиком шепотом, а с матерью громче, но осторожно, робко. Это еще больше сближало с ней внука. Мать сказала странные, чужие слова - "Саратов", "матрос".
Появился человек в синем, принес ящик. Бабушка уложила туда тело маленького братика, но не смогла выйти с ним из каюты из-за полноты. Мать отняла у нее гроб, и они обе вышли. Синий мужик спросил мальчика о смерти брата. На что тот засыпал его вопросами: кто он такой? кто такой "Саратов"? куда ушла бабушка? Он рассказал матросу о том, как закопали живых лягушек, когда хоронили отца.
Матрос сказал, что нужно жалеть не лягушек, а мать. Раздался гудок парохода. Матрос сказал, что надо бежать, и мальчику тоже захотелось убежать. Он вышел к борту парохода, где толпились люди с котомками и узлами. Там его только толкали, спрашивали, чей он? Появился седой матрос, отнес его обратно в каюту, пригрозил ему. В одиночестве мальчику было страшно, душно, темно. Он попытался выйти, но медную ручку никак нельзя было повернуть.
Он ударил по ней бутылкой с молоком, бутылка разбилась, молоко натекло в сапоги. Огорченный, мальчик уснул, а когда проснулся, пароход уже дрожал и около него сидела бабушка. Она расчесывала свои густые, черные, очень длинные волосы. Сегодня она казалась мальчику злой, но она отвечала ему ласковым и добрым голосом. На соседней кровати лежала мать. Бабушка спросила мальчика, зачем он раскокал бутыль с молоком?
Она говорила, выпевая слова. Когда улыбалась, лицо казалось молодым и светлым, но его портил рыхлый нос. Она нюхала табак. Вся была какая то темная, но светилась через глаза. Она сутула, почти горбата, очень полная, но движения были легкими и ловкими. До нее мальчик будто спал. А она вывела его на свет, сразу став на всю жизнь самым понятным и дорогим человеком.
Пароход медленно плыл к Нижнему, внук и бабушка проводят дни на палубе. Иногда бабушка думает о чем-то и грустит. Иногда рассказывает сказки, тихо и таинственно, слушать ее невыразимо приятно. Даже матросы просят ее рассказать еще. И зовут ужинать. За ужином они угощают бабушку водкой, внука - дынями и арбузами. Все это скрытно, потому что на пароходе едет человек, который запрещает есть фрукты.
Мать выходит на палубу редко и держится в стороне от бабушки и сына. Ребенок помнил радость бабушки при виде Нижнего. Она чуть ли не плакала. Когда пароход остановился, к нему подплыла большая лодка. На палубу поднялись родственники. Бабушка познакомила внука с дедом, с дядями и тетями. Дед спросил, чей он? Мальчик ответил, что астраханский. "Скулы-то отцовы", - заметил дед и скомандовал слезать в лодку.
После того как попали на берег, все толпой пошли в гору. Дед и мать шли впереди всех. За ними шли дядья, толстые женщины в ярких платьях и дети постарше мальчика. Он шел вместе с бабушкой и теткой Натальей. Она была с большим животом, ей было трудно идти. Бабушка ворчала, зачем Наталью потревожили. Мальчику очень не понравились все, он чувствовал себя чужим, даже бабушка отдалилась.
Особенно ему не понравился дед. Он казался враждебным, но любопытным.
Дойдя до конца съезда, они пришли в приземистый одноэтажный дом, грязно-розовый, с выпученными окнами. Хотя он казался большим, внутри было тесно и темно. Везде суетились сердитые люди, всюду стоял едкий запах.
Мальчик очутился во дворе, тоже неприятном. Он был завешан мокрыми тряпками, заставлен чанами с разноцветной водой. В углу, в пристройке, что-то кипело, и невидимый человек говорил странные слова - "сандал", "фуксин", "купорос".
Началась и быстро потекла странная и пестрая жизнь. Теперь, оживляя прошлое, герой может сказать, что все было так, как было, хотя многое хочется оспорить, отвергнуть. Слишком обильна жестокостью была жизнь в этом племени. Но правда выше жалости, и нужно рассказывать о тесном и душном круге впечатлений простого русского человека.
Через несколько дней после приезда он заставил внука учить молитвы. Другие дети учились у дьяка. Его же учила тетка Наталья. Она просила просто повторять за ней слова молитвы, не спрашивая значения. Дед спрашивал, учил ли он молитвы? Тетка сказала, что у него плохая память. Тогда дед сказал, что его надо сечь, и спросил, сек ли его отец? Мальчик не понял, что у него спрашивают, а мать сказала, что отец и сам не бил, и ей запретил.
Говорил, что битьем не выучишь. Дед сказал, что будет пороть Сашу за наперсток. Мальчик не понимал, как это - пороть. Он иногда видел, что дядья давали своим детям подзатыльник, но они говорили, что это не больно. Историю с наперстком мальчик знал: дядя Михаил решил подшутить над полуслепым Григорием. Саша нагрел наперсток и положил под руку Григория. В это время пришел дед и надел наперсток сам.
Дед начал искать виноватых, и дядя Михаил свалил все на Сашу. Дед молча ушел. Дядья стали ругаться, все говорили, что виноват дядя Михаил. Мальчик спросил, будут ли его пороть? Тогда Михаил крикнул матери, чтобы она уняла своего щенка, а то он его накажет. Мать сказала, чтобы он попробовал, и все замолчали. Она могла говорить краткие слова как-то так, точно отбрасывала людей от себя.
Мальчику было ясно, что все боятся матери, даже дед говорил с ней тише. Поэтому он хвастался, что она - самая сильная. Но то, что случилось в субботу, изменило его отношение. До субботы он тоже успел провиниться, ему очень было занятно, как красится материя, и он захотел покрасить что- нибудь сам. Он поделился мечтой с Сашей, которого взрослые хвалили за послушание, а дед называл подхалимом.
Саша Яковов был неприятен Алеше, ему больше нравился Саша Михайлов. Он жил одиноко, любил сидеть в углах и около окон, молчать. А Саша Яковов мог говорить много и солидно. Он посоветовал взять из шкапа белую скатерть и окрасить ее в синий цвет. Мальчик вытащил скатерть, опустил край ее в чан, но подбежавший Цыганок вырвал ее и крикнул брату, чтобы позвал бабушку. Бабушка заохала, заплакала, потом стала уговаривать Цыганка, чтобы не говорил ничего дедушке, а Сашке - чтобы не наябедничал, она семишник даст.
В субботу, перед всенощной, мальчика привели на кухню. Дед готовил прутья. Саша Яковов не своим голосом просил прощения, но дед сказал, что простит, когда высечет. Саша покорно пошел к скамье и лег. Ванька привязал его шею полотенцем к скамье, стал держать щиколотки. Дед позвал Алешу посмотреть, как секут. Саша от каждого удара кричал, дед приговаривал, что бьет за наперсток и за донос про скатерть.
Бабушка закричала, что не даст бить Алексея, стала звать дочь. Дед бросился к ней, выхватил мальчика, приказал привязать. Дед засек его до потери сознания, и мальчик несколько дней хворал. В эти дни он сильно вырос, и сердце стало чутким к обиде и боли, своей и чужой. Его также поразила ссора бабушки и матери. Бабушка выговаривала, что она не отняла сына. Мать отвечала, что она хочет уйти, ей тошно.
Вскоре она действительно уехала куда-то погостить.
К больному пришел дед. Он принес гостинцы, сказал, что перестарался. Просто разгорячился. Он вспоминает, что и его били, говорит, что от своих нужно терпеть и учиться, а чужим не даваться, что его также обижали, а он выбился в люди. Он начал рассказывать о своем бурлачестве. Иногда он вскакивал с постели и размахивал руками, показывал движения бурлаков и водоливов. Деда звали, но Алеша просил не уходить.
И он до вечера пробыл с мальчиком, который понял, что он не злой и не страшный. Хотя забыть побои тоже было невозможно. После деда все решились проведывать больного. Чаще других была бабушка. Приходил и Цыганок, показывал свою руку. На ней были красные рубцы. Оказалось, он подставил руку, чтобы Алеше меньше попало. "За любовь принял", - сказал Цыганок. Он учит Алешу распускать тело, чтобы не было больнее, когда будут снова сечь.
Он хорошо знает, как дед бьет, и хочет помочь мальчику научиться хитрить.
Цыганок занимал особое место в доме, дед ругался на него меньше, а за глаза хвалил его. Дядья тоже обращались с Цыганком ласково, не то что с Григорием, которому то ножницы нагреют, то гвоздь положат, то -накрасят лицо фуксином. Мастер сносил все молча, но у него появилась привычка - прежде чем что-то взять, он обильно смачивал слюной пальцы. Бабушка ругала шутников. О Цыганке за глаза дядья говорили плохое. Бабушка объяснила, что они оба хотят потом взять его в свои мастерские. Хитрили они, а дед дразнил их, говорил, что хочет оставить Ивана Цыганка себе.
Теперь мальчик жил с бабушкой, и она, как на пароходе, рассказывала сказки, или свою жизнь. От нее он узнал, что Цыганок - подкидыш. На вопросы Алеши она отвечает, что детей бросают от нехватки молока, от бедности. Дед хотел отнести ребенка в полицию, а она отговорила. Ведь у нее очень много умерло детей, его она взяла на их место. Она очень обрадовалась Иванке, назвала его жуком, любила его.
В воскресенье, когда дед уходил на всенощную, Цыганок доставал тараканов, делал из ниток упряжь, вырезал сани и по столу разъезжала четверка вороных, за санями отправлял таракана-"монаха". Также показывал дрессированных мышат, с которыми обращался бережно, кормил и целовал. Знал фокусы с картами, деньгами, был, как ребенок. Но особенно был памятен в праздники, когда у праздничного стола собирались все.
Много ели, пили, затем дядя Яков играл на гитаре. Под его музыку становилось жалко и себя, и других, все сидели неподвижно, слушали. Особенно напряженно слушал Саша Михайлов, да и все застывали, как очарованные. Дядя Яков цепенел, лишь пальцы его жили отдельной жизнью. Он всегда пел одну и ту же песню. Алеша не выносил ее, плакал в тоске.
Цыганок тоже слушал песню, иногда жалел вслух, что у него нет голоса. Бабушка предлагала ему сплясать. Яков по ухарски кричал, отбрасывая тоску, и Цыганок выходил плясать. Он плясал неутомимо, самозабвенно, и людей заражало его веселье. Они тоже вскрикивали, взвизгивали. Бородатый мастер говорил Алеше, что не хватает его отца. И вызвал бабушку пройтись, как она иногда проходила с Максимом Савватеевым.
Бабушка, посмеиваясь, отказывалась. Но все стали просить ее, и она пошла в пляс. Алеше она показалась смешной, он фыркнул, но все взрослые неодобрительно посмотрели на него. Мастер попросил Ивана не стучать каблуками, а нянька Евгенья запела. Бабушка не плясала, а рассказывала что-то. То останавливаясь, то уступая кому то дорогу, она танцевала свой танец и становилась выше ростом, стройнее, красивее и милее.
Кончив плясать, она принимала похвалы от сидящих, а сама рассказывала о настоящей плясунье, от танца которой плакать в радости хотелось. Бабушка ей завидовала.
Все пили водку, Григорий больше всех. Он становился разговорчивым и все чаще говорил об отце Алеши. Бабушка соглашалась, что он был Господне дитя. Мальчику было все неинтересно, грустно. Однажды дядя Яков стал рвать на себе рубаху, дергать усы, бить себя по щекам. Бабушка ловила его руки, уговаривала перестать.
Выпивши, бабушка становилась еще лучше, будто ее сердце кричало, что все хорошо. Алешу поразили слова дяди Якова о его жене, он спросил бабушку, но она против обыкновения, не ответила ему. Поэтому мальчик пошел в мастерскую и спросил у Ивана. Тот тоже ничего не рассказал, но мастер поведал мальчику историю о том, что дядя насмерть жену забил, а теперь его совесть дергает. Сказал, что Каширины доброго не любят, завидуют, истребляют. Только бабушка среди них совсем другая,
Алеша вышел из мастерской напуганный. Все было странно и волнующе. Мальчик помнил, что мать и отец часто смеялись, а в этом доме смеялись мало, кричали, тайно шептались. Дети были прибиты к земле, и Алеша чувствовал себя чужим. Его дружба с Иваном росла. Тот все также подставлял свои руки под удары плетьми. К тому же Алеша узнал еще кое-что о нем. Оказалось, что каждую пятницу его отправляли на базар за провизией.
Иногда он долго не возвращался, и все волновались. Больше всех переживала бабушка, что они погубят человека и лошадь. Когда Цыганок все же приезжал, все начинали дружно таскать привезенные им продукты. Их всегда было намного больше, чем можно было купить на деньги, которые давал дед. Оказалось, что Цыганок ворует, а все домашние, кроме бабушки, его хвалят за это. Бабушка боялась, что если Ивана поймают, забьют до смерти.
Алеша стал просить Цыганка, чтобы он больше не воровал. Тот и сам понимал, что это плохо, но он делает это со скуки. Цыганок просил, чтобы Алеша научился играть на гитаре, и признался, что не любит Кашириных, кроме бабани. А Алешу любит, потому что он Пешков.
Вскоре он погиб. Он и дядья понесли тяжелый крест, который Яков хотел поставить жене на могилу. Деда и бабушки не было дома, они уехали на панихиду. Григорий советовал Ивану, чтобы он не держал все в себе. Григорий увел мальчика в мастерскую, рассказал о своем знакомстве с дедушкой. Оказалось, они вместе начинали это дело, а потом сам стал хозяином. Алеше было приятно и тепло рядом с Григорием, а тот поучал - гляди всем в глаза.
Но тут произошло страшное. Принесли Цыганка, который теперь умирал посреди кухни. Из него текла кровь, он таял на глазах. Дядя Яков сказал, что он споткнулся, дядья бросили крест, его и придавило. Григорий обвинил их в смерти Ивана. С Ивана сняли шапку, обставили свечами. В кухню тяжело ввалились дед и бабушка и многие другие. Алеша вылез из-под стола, где прятался, но дед отшвырнул его.
Он грозил дядьям, а бабушка, черная, приказала всем выйти вон. Цыганка похоронили непамятно.
Алеша часто слушал, как молится бабушка. Она рассказывала Богу, что случилось, просила за всех, чтобы всем Бог дал своей милости. Рассказывая о Боге, она разворачивала перед мальчиком сказочные красивые картины, где Бог становился кем-то добрым, справедливым. Она говорила, что все в доме хорошо, но Алеша видел обратное. Он часто слышал, что все хотели уйти из дома: и Наталья, и Григорий.
Наталью бил муж, тихонько от других. Бабушка говорила, что дед тоже бил ее, а она подчинялась - муж, и старше нее. Иногда Алеше казалось, что она играет в иконы, как в куклы. Она нередко видела чертей на крышах соседей, в банях, в оврагах. Также она рассказывала мальчику сказки, были. Она не боялась ничего и никого, кроме тараканов.
Однажды загорелась мастерская. Дед выл, а бабушка строго и внушительно командовала. Она кинулась в огонь, чтобы вынести бутыль с купоросом, иначе он мог взорваться. Прибежавшим соседям кланялась и просила помощи, чтобы уберечь их постройки. Она металась по двору, все видя, все замечая.
После пожара дед гордился женой. Той же ночью умерла Наталья.
К весне дядья разъехались, и дом наполнился квартирантами. Бабушка служила повитухой, лечила детей, давала хозяйственные советы. Иногда в доме появлялась мать и быстро исчезала. Алеша спрашивал, колдунья ли бабушка, а она в ответ начинала рассказывать о своей молодости. Оказывается, она была из бедной семьи, ее мама была инвалидом - отсохла рука. Бабушка научилась у нее плести кружева, начала сама обеспечивать себе приданое. Потом вышла замуж за дедушку.
Однажды когда дедушка был нездоров, он начал учить Алешу читать. Грамота давалась ему легко. Вскоре читал по слогам псалтырь. Но очень любил и дедовы побасенки, которые тот после долгих уговоров начинал рассказывать. Он говорил о своем детстве, о пленных французах, об офицере, который жил рядом с ними, о русских людях. Дед говорил, что нужно учить русских, точить - а точила настоящего нет.
Иногда приходила бабушка, тогда они вместе с дедом вспоминали, как ходили на богомолье, как хорошо жили. Затем они обсуждали своих детей, признавали, что они не удались. Дед обвинял бабушку в том, что она им потакает, бабушка успокаивала, что у всех такие ссоры и распри. Иногда дед успокаивался от этих слов, а один раз ударил ее по лицу при Алеше. Она стерпела, ушла.
Снова начался кошмар. Дядья снова стали спорить между собой, Михаил перебил у Якова всю посуду, буянил, затем пошел к отцу. Дед начал ругать Якова, упрекать в том, что они с братом хотят забрать приданое Варвары. Бабушка послала Алешу глядеть в окошко, чтобы вовремя увидеть приближение Михаила. Мальчик увидел, как Михаил зашел в кабак. Он сказал эту новость деду, тот опять послал его наверх. Мальчик все чаще думал о матери. Где она живет, что делает? Сквозь думы мальчик замечает, что дядю Михаила выталкивают из калитки. Бабушка сидит на сундуке и молит Бога о разуме для своих детей.
За время проживания деда на Полевой улице дом Кашириных стал знаменитым из-за драк. Дядя Михайло с пьяными помощниками, отбойными мещанами, держали в осаде дом по ночам. Бабушка бегала во дворе, уговаривала сына, в ответ слышна была ругань. Однажды, когда в один из таких вечеров дед был нездоров, он встал со свечкой у окна, и в него полетели кирпичи. Он то ли смеялся, то ли плакал, говорил, что пусть его убьют.
В другой раз Михайло ломился в дверь, а четверо - дед, двое постояльцев, жена кабатчика - стояли, ждали. Дверь была почти выбита, бабушка кинулась к маленькому оконцу уговаривать сына, но он ударил ей по руке колом. Дверь распахнулась, дядя вскочил в проем и тут же был сметен с крыльца. Оказалось, бабушке сломали руку, позвали костоправку. Алеша подумал, что это бабушкина смерть и заорал на нее: "Пошла вон!".
Дед выпроводил его на чердак.
Мальчик рано понял, что у бабушки и дедушки - разные боги. Бабушка каждое утро простодушно и искренне хвалила Бога, Богородицу, находя разные новые слова, и это заставляло внука вслушиваться в молитву. Утренняя молитва была недолгой, ей нужно было хлопотать по хозяйству. Дед очень сердился, если она запаздывала с чаем.
Иногда дед просыпался очень рано, входил на чердак и, слушая ее молитву, презрительно кривил губы. Он считал, что нужно молиться правильно, по канонам, а она все делает не так. Дед называл ее еретичкой, удивлялся, как ее терпит Господь, а она была уверена, что Бог все понимает, "Ему что не говори - Он разберет". Мальчик понимал, что Бог бабушки всегда был вместе с ней, она даже животным говорила о Нем.
Ее Бог ко всем "был одинаково добр, одинаково близок". Однажды избалованный любимец всего двора, дымчатый кот, притащил скворца. Бабушка отняла измученную птицу и упрекнула кота: "Бога ты не боишься, злодей подлый". Кабатчица и дворник начали смеяться над этими словами, но бабушка гневно крикнула им, что скоты тоже Бога понимают не хуже людей.
Также она беседовала, жалея, с унылым конем Шара- пом, называя его стареньким Боговым работником.
Несмотря на это, бабушка не произносила имени Бога так часто, как дед.
Однажды увидев, что кабатчица ругается с бабушкой и бросает в нее морковью, Алеша решил отомстить ей и запер в погребе. Но бабушка заставила ее выпустить, сказав, что нельзя во взрослые дела вмешиваться.
Дед, желая научить внука, всегда говорил ему о Боге вездесущем, всевидящем. Но его молитва была совсем не такой, как у бабушки. Перед утренней молитвой он тщательно умывался, одевался, причесывался. Затем становился на одно и то же место к образам и внушительно, твердо, внятно и требовательно начинал читать молитву "Верую". Он весь напрягался, будто рос к образам, становясь выше, тоньше, суше.
Алеша внимательно слушал, не пропустит ли дед слово.
И если так случалось, с удовольствием сообщал ему об этом.
Однажды бабушка шутливо сказала ему, что такая однообразная молитва скучна Богу. Дед затрясся, бросил ей в голову блюдечко и завизжал, чтобы она ушла вон.
Рассказывая внуку о силе Бога, дед всегда подчеркивал его жестокость. Согрешили люди - и потоплены, и разрушены города их. Он говорил, что всякий нарушитель закона Божьего будет наказан смертью и погибелью. Мальчику сложно было поверить в жестокого Бога, и он думал, что его нарочно пугают, чтобы заставить бояться не Бога, а деда. Дед водил внука в церковь. И даже в храме тот разделял, какому Богу молятся там. Всё, что читали священники, было для дедова Бога, а то, что пели певчие в хоре - для бабушкиного. Дедов Бог вызывал у мальчика неприязнь, страх. Он казался строгим, не любил никого. Он прежде всего искал в человеке дурное, грешное, всегда ждал покаяния и любил наказывать.
В те дни мысли о Боге были главной пищей души мальчика. Все другие ощущения и впечатления возбуждали в нем отвращение и злость. Бог был самым лучшим и светлым для него - Бог бабушки, который любил все живое. Мальчика тревожил вопрос, как же дед не видит доброго Бога?
У Алеши не было товарищей. Ребятишки не любили его, обзывали Кашириным, что ему совсем не нравилось. Часто случались драки, и Алеша приходил домой в синяках и ссадинах. Но он не мог спокойно смотреть на жестокость детей, когда обижали животных, нищих и Игошу Смерть в Кармане. Местные мальчишки издевались над ним, бросали камни, шутили, а он не мог им ответить ничем, кроме двух-трех ругательств. Еще одним жутким впечатлением улицы был бывший мастер Григорий, который совсем ослеп и просил подаяние. Алеша боялся к нему подходить, прятался. Алеше, как и бабушке, было перед ним стыдно.
Был еще один человек, которого боялся Алеша. Это была женщина, Ворониха. Вечно пьяная, синяя, огромная, она точно мела улицу, ведь от нее разбегались все кто куда. Бабушка рассказала Алеше, что муж продал ее начальнику, а когда она через два года вернулась, ее дети умерли, а муж сидел в тюрьме. С тех пор она стала пить и гулять.
Бабушка вылечила скворца, отнятого у кота, сделала ему культю, обрезала сломанное крыло, научила разговаривать. Несмотря на забаву, мальчику было очень тоскливо, темно, плохо.
Дед продал дом кабатчику, купив другой, более уютный. Соседями стали полковник Овсянников, Бетленг, молочница Петровна. В доме было много незнакомых людей, военный из татар. В пристройке - ломовые извозчики. Алеше приглянулся нахлебник Хорошее Дело. Его не любили за увлечение - он занимался чем-то странным. Алеша наблюдал за ним, а однажды Хорошее Дело пригласил его в комнату. Мальчик спросил его, чем он занимается? Тот пообещал ему сделать битку, чтобы он к нему больше не ходил. Алеша обиделся и ушел.
Иногда, дождливыми вечерами, если дед уходил из дома, бабушка приглашала всех постояльцев пить чай. В один из таких вечеров она рассказывала историю про ивана-воина и Мирона-отшельника.
Жил-был злой воевода Гордион, он не любил правду и больше всего не любил старца Мирона. Он посылает верного слугу, Ивана-воина, чтобы тот убил старика и принес ему голову, чтобы собаки съели. Иван послушался, пошел, думая о своей горькой доле. Пришел к отшельнику, а тот знал, что он пришел убивать. Стыдно перед отшельником стало Ивану, но и ослушаться воеводу боязно. Он вынул меч и предложил отшельнику помолиться в последний раз за весь род людской.
Старик говорит, что лучше сразу бы убил, потому что длинная молитва за род людской. Начал молиться Мирон год за годом, дубок вырос в дуб, от его желудя целый лес пошел, а молитве нет конца. Так и держатся они по сей день. Старец просит у Бога радости и помощи людям, а у Ивана истлела одежда, рассыпался меч. Он не может двинуться с места, видно, в наказание, чтобы злого приказа не слушался, за чужую совесть не прятался бы.
Л молитва старца до сих пор течет к Господу.
Хорошее Дело внимательно слушал бабушку, порывался записать. Сказка бабушки вызвала у него слезы. На следующий день он пришел извиниться за свое поведение. Бабушка запретила Алеше ходить к нему, мало ли он какой. Алеше, наоборот, было интересно, что будет делать Хорошее Дело. Он нашел его в яме, сел рядом с ним. Они подружились. Теперь Алеша часто наблюдал, что делает Хорошее Дело, как плавит металлы.
Разговаривал постоялец мало, но всегда метко и вовремя. Он всегда знал, когда Алеша выдумывает, а когда говорит правду. Например, когда мальчик рассказал о драке, когда они с бабушкой отнимали у мещан извитого, окровавленного человека, Хорошее Дело сразу понял, что это правда. Он также давал советы мальчику, помог ему понять, что сила в быстроте движения. Нахлебника всё больше не любили, бабушка запрещала туда ходить, дед порол за каждое посещение.
Постоялец уехал, понимая, что он чужой для людей, поэтому его и не любят.
После отъезда Хорошего Дела Алеша подружился с Петром, ломовым извозчиком. Он всегда спорил с дедом, кто из святых святее.
В одном из соседских домов поселился барин. Он обладал странной привычкой стрелять из ружья дробью во всех, кто ему не нравился. Петр специально прохаживался мимо стрелка, чтобы тот стрелял в него. А после этого рассказывал истории про свою барыню. Иногда по праздникам приходили в гости Саши - Михайлов и Яковов. Мальчишки решили украсть у соседского барина щенка, для этого составили план. Алеша должен был отвлечь барина, плюнув ему на голову, что он и сделал. Алешу поймали и выпороли его одного, а дядя Петр шептал, что нужно и камнем. Алеше было стыдно, обидно, а при взгляде на лицо Петра - противно.
Другим соседом был полковник Овсянников. Через забор Алеша наблюдал за стариками и за тремя мальчиками, беззлобными и ловкими. Однажды Алеша обратил их внимание на себя, но все равно они не звали его играть. Он стал свидетелем, как во время игры в прятки один из братьев упал в колодец. Алеша помог вытащить его. Через неделю братья вновь появились во дворе и позвали Алешу к себе.
Он узнал, что у них нет матери, их растит отец и мачеха. Вечером появился старик, вывел Алешу за ворота, приказав больше не приходить. Алеша обозвал его старым чертом, и старик пошел ругаться с дедом Алеши. Дед опять порол Алешу. После порки Алеша разговорился с Петром, и тот начал говорить плохие слова про барчуков. Алеша поругался с ним, тот прогнал его с телеги и при Алеше соврал вышедшей на шум бабушке, что он терпит от мальчика унижения и ругательства, но бабушка не поверила.
С тех пор между Алешей и Петром вспыхнула война. Петр всячески старался досадить мальчику, тот не оставался в долгу. Знакомство с барчуками продолжалось.
Поведение Петра менялось в плохую сторону. Пришли полицейские, говорили с дедом о Петре. Затем Петровна увидела его в саду, у него за ухом была глубокая трещина, всюду кровь, около правой руки шорный нож. Оказалось, что он, немой и еще один человек грабили церкви.
Однажды мальчик пошел ловить снегирей. Вернувшись домой, увидел тройку лошадей. Приехала мать. Она решила забрать Алешу с собой, дед не позволял. Выпроводив ребенка из комнаты, взрослые долго спорили о каком-то ребенке матери. Позже мать и сын разговаривали, она просила рассказать что-нибудь. Вскоре мать начала учить Алешу гражданской грамоте. Заставляла учить стихи. Алеше сложно было запоминать их, на прочтенные строки накладывались его собственные стихи.
Алеша понимал, что матери плохо с ними. Дед готовил что-то неприятное, и после одной беседы мать ушла к постояльцам. Дед долго бил бабушку, Алеша позже помогал ей убираться и вытаскивал из головы глубоко вошедшие туда шпильки. Назло деду Алеша порезал его святцы. Дед в ярости хотел избить его, но мать вступилась, пообещала все наладить.
Дед прогнал постояльцев, Бетлингов и решил сам принимать гостей. Стали приходить Матрена, сестра бабушки, чертежник Василий, дядя Яков. Мальчик наблюдал по вечерам за взрослыми, за часовых дел мастером, за песнями Якова. Было два или три таких вечера, а затем мастер явился в воскресенье. Дед торжественно сказал матери, чтобы ими шла с Богом, что мастер хороший человек. Варвара сорвала с себя одежду, оставшись в одной рубахе. Бабушка не выпустила ее в переднюю, а мать сказала, что завтра уедет. Позже, во время обеда, мальчик понял, что русские люди любят забавляться горем.
После случившегося дед стал тише, чаще стал бывать в одиночестве, читал какую то книгу. К матери, которая теперь жила в двух комнатах передней, стали ходить братья Максимовы, Петр и Евгений, офицеры. После весело проведенных святок Алеша вместе с Сашей Михайловым пошли в школу. Школа Алеше сразу не понравилась, брат, наоборот, быстро нашел товарищей. Но когда он однажды заснул на уроке и был осмеян товарищами, то перестал ходить в школу.
На третий день мальчиков выпороли. Наняли провожатого, но Саша все-таки умудрился сбежать. Только к вечеру нашли Сашу у монастыря. Привезли его домой, даже не били. А он делился с Алешей планами побега. Алеша не мог убежать вместе с ним, он решил стать офицером, а для этого нужно было учиться. Вечером бабушка рассказала историю о суде пустынника Ионы с мачехой. Его отца напоила зельем молодая жена, вывезла сонного на лодке и утопила.
Потом стала лживо показывать свое горе. Люди поверили ей, а пасынок Ионушко - нет. Он просил Бога и людей рассудить их. Пусть бросит кто-нибудь нож булатный, и в кого он попадет из них, тот и виноват. Мачеха стала ругаться на него, а люди призадумались. Вот вышел старый рыбак и сказал, чтобы дали ему этот нож. Подкинул высоко в небо, нож птицей полетел в небеса, а на рассвете упал и прямо в сердце мачехи.
На следующий день Алеша проснулся в оспинах. Его переместили на задний чердак, перевязали. Ходила за ним только бабушка. У мальчика были кошмары, от одного, в котором умерла бабушка, он выкинулся из окна. Еще три месяца мальчик провел в постели, ноги его не слушались. Наступила весна, а с ней все чаще и чаще бабушка приходила с крепким запахом водки. Она рассказывала мальчику историю отца, мать отца рано померла.
Его взял к себе крестный, начал учить столярскому мастерству, но Максим сбежал и стал работать у подрядчика на пароходах Колчи- на. Там он познакомился с Варей, пришел свататься в сад. Бабушка испугалась, она знала, что дед не отдаст Варю босяку. Максим сказал, что нужно бежать, просил у Акулины Ивановны помощи. Варя призналась матери, что они давно живут как муж и жена, только теперь им обвенчаться нужно.
Тут бабушка посоветовала Алеше не склонять, как подрастет, женщин на беззаконные дела. Рассказ продолжался: бабушка было кинулась драться на них, но остановилась, боем дело не поправишь. Договорились, что бабушка устроит все с попом и венчанием.
У отца был недруг, и он обо всем догадался. Когда молодые уехали, негодяй потребовал у бабушки полсотни. Она не дала, и тогда он рассказал все деду. Поднялся бунт, собрались сыновья, помощники, они вооружились кто чем мог, и собрались в погоню. Ведь дед хотел Варвару замуж за барина какого отдать, не за бедного. Бабушка подрезала гуж у оглобли, дрожки дорогой перевернулись, и дед опоздал - родители Алеши уже повенчались. Максим раскидал братьев жены, а дед отказался от дочери, а дома избил бабушку, наказал не думать больше о ней. Алеша не мог понять, кто говорит правду, ведь дед рассказывал историю иначе - и в церкви он был, и венчание не было тайным.
Бабушка стала ездить к молодоженам, привозить продукты, тайно взятые из дома, деньги. Варя и Максим были счастливы. Скоро должен был появиться ребенок, Алеша, а дед все молчал. Хотя он знал, что бабушка туда ходит. Сердце отцовское не выдержало, сказал он бабушке, чтобы пришли молодые. Дед пригласил их жить у себя. Максим носил тещу на руках, любил ее, как маты Они плясали вместе, пели, и всем было хорошо.
Когда появился Алеша, Максим так радовался, что даже дед умилился. Однако дядья не любили его за шутки - то на Великий пост бутылок наставил в окно, и по дому раздавался жуткий гул, то из убитых волков чучела сделает, да в сенях поставит. Шутки Максима перенял Яков, они вместе стали делать страшные рожи, ходить по улицам, пугать людей. Михайло затаил злобу на Максима. Вместе с Яковом и еще одним дьячком заманили они его на пруд и столкнули в прорубь.
Хитростью ушел от расправы Максим, вытянулся подо льдом, чтобы не били его больше каблуками по рукам. А когда они ушли, вылез - и в полицию. Он не сказал, что это дядья его чуть не утопили, сказал, что сам упал. Вместе с квартальным вернулся Максим домой, с седыми висками, весь багровый, руки в крови. Он подговорил бабушку, чтобы она упредила сыновей. Потом дед сказал спасибо Максиму за то, что не выдал дядьев.
После этого Максим лежал недель семь, а потом они уехали в Астрахань, строить триумфальную арку.
Дед обанкротился, дал одному барину деньги в рост, а тот обанкротился. Бабушка рассказала Алеше еще одну историю про дьяка Евстигнея. Он считал себя самым умным, учил всех уму разуму. И забрали его бесы в ад. Сунули его в адово пламя, а он опять спесиво говорит, что у них угарно.
Мать поднималась на чердак редко. Она с каждым днем менялась, становилась красивее, в ней появлялось что-то новое.
У Алеши проснулись ноги, он почувствовал, что они живые, целые. Он пополз к двери, чтобы показать, порадовать родных. В комнате у матери он познакомился со старухой, сухой и зеленой. Это была мать Евгения Максимова. А мать сказала, что он будет его отчим, бабушка увела Алешу на чердак. Алеше чувствовал обиду на взрослых обманщиков. Чуть только ему разрешили выходить на улицу, он стал обустраивать в яме жилище.
Растаскивал бурьян, убирал кирпичи. За деятельной самостоятельной работой он постепенно терял интерес к домашним делам. Все в доме стало чужим, а старуха в зеленом пугала его и внушала отвращение. Она постоянно делала Алеше замечания. В отместку он намазал стулья вишневым клеем. Дед выпорол его, мать долго уговаривала не злиться, рассказывала о будущем, планировала много "потом".
Алеша сделал-таки в яме убежище с сидениями. Дед помог ему, перекопал коренья у бурьяна, но потом бросил это занятие. Ведь он собирался продать дом, чтобы дать за матерью приданое. Мальчик поранил ногу заступом и не смог проводить мать к венцу. Потом мать собрала вещи и уехала с Максимовым в Москву. Алеша остался с дедом, помогать ему в саду. У ребенка было тихое и созерцательное время, он перестал замечать разговоры деда. Дед теперь выгонял бабушку из дома, она жила то у одного сына, то у другого. Он продал дом и снял две комнатки в подвале. А еще сказал бабушке, что теперь она будет сама себя кормить.
В тряске прошло два года, вплоть до смерти матери. Она приехала сразу после того, как дед переселился в подвал. Отчим и мать говорили, что все сгорело, дед же говорил, что Евгений проиграл все в карты. Потом Алеша оказался в доме в Сормове, жил с бабушкой, отчимом и матерью. Мальчик постоянно дрался с мальчишками, мать ругала его, бабушка была за кухарку и уборщицу. Перед тем как матери родить, мальчика опять отослали к деду.
Приехали мать с ребенком и бабушка, оказалось, отчима выгнали с работы. По настоянию матери Алеша стал ходить в школу. Там его сразу невзлюбили учитель и поп. Учитель - за шалости, а поп - за то, что Алеша передразнивал его манеру разговаривать. Противостояние продолжалось до тех пор, пока не приехал епископ Хрисанф, который разглядел в мальчике знания Псалтыря, молитв. Он долго разговаривал с учениками, а затем вывел Алешу и посоветовал ему сдерживаться, и сказал, что знает причину его озорства.
В школе наладилось - дома произошла катастрофа. В книге отчима Алеша нашел деньги и взял рубль. Он купил книгу сказок Андерсена, хлеб и колбасу. Дома мать погасшим голосом спросила его, он ли взял деньги? Алеша сознался, показал книги, которые тут же были отобраны и навсегда спрятаны.
Когда мальчик вернулся в школу, там все знали о его проступке, и стали обзывать его вором. Алеша обиделся на мать и отчима, он не хотел больше ходить в школу. Мать спросила, кто именно из учеников сказал первый? Узнав, мать залилась слезами. Алеша вновь стал ходил в школу.
Однажды он стал свидетелем жуткой сцены. Мать пыталась удержать отчима, а он начал бить ее ногой в грудь. Алеша схватил нож и со всей силы ударил отчима в грудь. К счастью, мать оттолкнула мужа и нож только оцарапал
кожу. Отчим все же ушел из дома. А Алеша вполне понимал, что мог зарезать его.
Вспоминая свинцовые мерзости жизни, Алеша понимал, что нужно говорить об этой живучей подлой правде. Наша жизнь изумительна тем, что сквозь пласт этой правды русский человек преодолевает ее, творит, любит, верит, надеется.
Снова Алеша у деда. Бабушка и дед разделили хозяйство, поровну все затраты. Дед стал ходить просить денег на жизнь, ему давали. После полусотни лет совместного житья он настаивал на том, чтобы разделить все пополам. Алеша помогал бабушке, сдавал ветошь, вырученные деньги приносил ей. Потом он связался с компанией подростков, они воровали тес и жерди, но больше им нравилось собирать ветошь. Подростки все были из неблагополучных семей, за плечами у каждого была своя тяжелая история. Но мальчишки жили дружно, деньги доставались им с трудом, но они делили их поровну.
Алеша сдал экзамены в третий класс. Дед забрал все подарки - книгу Крылова, Евангелие, похвальный лист. Алеша стал опять больше времени проводить на улице, но это продолжалось недолго. Отчим опять потерял работу, уехал куда-то, мать с золотушным Николаем приехала к деду. Мать медленно умирала, дед все чаще говорил о смерти. Она умерла в августе, бабушка с Колей в то время переехала на квартиру к отчиму. Перед смертью мать несколько раз ударила Алешу плашмя ножом.
Через несколько дней после похорон дед сказал: "Иди- ка ты в люди, Алексей". И он так и сделал.
Краткий пересказ по главам "Детство" Горький
На этой странице искали
- краткий пересказ детство горький
- краткий пересказ детство горький по главам
- краткий пересказ детство
- краткий пересказ отцы и дети по главам
- краткий пересказ горький детство
В полутемной тесной комнате, на полу, под окном, лежит мой отец, одетый в белое и необыкновенно длинный; пальцы его босых ног странно растопырены, пальцы ласковых рук, смирно положенных на грудь, тоже кривые; его веселые глаза плотно прикрыты черными кружками медных монет, доброе лицо темно и пугает меня нехорошо оскаленными зубами.
Мать, полуголая, в красной юбке, стоит на коленях, зачесывая длинные мягкие волосы отца со лба на затылок черной гребенкой, которой я любил перепиливать корки арбузов; мать непрерывно говорит что-то густым, хрипящим голосом, ее серые глаза опухли и словно тают, стекая крупными каплями слез.
Меня держит за руку бабушка - круглая, большеголовая, с огромными глазами и смешным рыхлым носом; она вся черная, мягкая и удивительно интересная; она тоже плачет, как-то особенно и хорошо подпевая матери, дрожит вся и дергает меня, толкая к отцу; я упираюсь, прячусь за нее; мне боязно и неловко.
Я никогда еще не видал, чтобы большие плакали, и не понимал слов, неоднократно сказанных бабушкой:
- Попрощайся с тятей-то, никогда уж не увидишь его, помер он, голубчик, не в срок, не в свой час...
Я был тяжко болен, - только что встал на ноги; во время болезни, - я это хорошо помню, - отец весело возился со мною, потом он вдруг исчез, и его заменила бабушка, странный человек.
- Ты откуда пришла? - спросил я ее.
Она ответила:
- С верху, из Нижнего, да не пришла, а приехала! По воде-то не ходят, шиш!
Это было смешно и непонятно: наверху, в доме, жили бородатые крашеные персияне, а в подвале старый желтый калмык продавал овчины. По лестнице можно съехать верхом на перилах или, когда упадешь, скатиться кувырком, - это я знал хорошо. И при чем тут вода? Всё неверно и забавно спутано.
- А отчего я шиш?
- Оттого, что шумишь, - сказала она, тоже смеясь.
Она говорила ласково, весело, складно. Я с первого же дня подружился с нею, и теперь мне хочется, чтобы она скорее ушла со мною из этой комнаты.
Меня подавляет мать; ее слезы и вой зажгли во мне новое, тревожное чувство. Я впервые вижу ее такою, - она была всегда строгая, говорила мало; она чистая, гладкая и большая, как лошадь; у нее жесткое тело и страшно сильные руки. А сейчас она вся как-то неприятно вспухла и растрепана, всё на ней разорвалось; волосы, лежавшие на голове аккуратно, большою светлой шапкой, рассыпались по голому плечу, упали на лицо, а половина их, заплетенная в косу, болтается, задевая уснувшее отцово лицо. Я уже давно стою в комнате, но она ни разу не взглянула на меня, - причесывает отца и всё рычит, захлебываясь слезами.
В дверь заглядывают черные мужики и солдат-будочник. Он сердито кричит:
- Скорее убирайте!
Окно занавешено темной шалью; она вздувается, как парус. Однажды отец катал меня на лодке с парусом. Вдруг ударил гром. Отец засмеялся, крепко сжал меня коленями и крикнул:
- Ничего, не бойся, Лук!
Вдруг мать тяжело взметнулась с пола, тотчас снова осела, опрокинулась на спину, разметав волосы по полу; ее слепое, белое лицо посинело, и, оскалив зубы, как отец, она сказала страшным голосом:
- Дверь затворите... Алексея - вон!
Оттолкнув меня, бабушка бросилась к двери, закричала:
- Родимые, не бойтесь, не троньте, уйдите Христа ради! Это - не холера, роды пришли, помилуйте, батюшки!
Я спрятался в темный угол за сундук и оттуда смотрел, как мать извивается по полу, охая и скрипя зубами, а бабушка, ползая вокруг, говорит ласково и радостно:
- Во имя отца и сына! Потерпи, Варюша! Пресвятая мати божия, заступница...
Мне страшно; они возятся на полу около отца, задевают его, стонут и кричат, а он неподвижен и точно смеется. Это длилось долго - возня на полу; не однажды мать вставала на ноги и снова падала; бабушка выкатывалась из комнаты, как большой черный мягкий шар; потом вдруг во тьме закричал ребенок.
- Слава тебе, господи! - сказала бабушка. - Мальчик!
И зажгла свечу.
Я, должно быть, заснул в углу, - ничего не помню больше.
Второй оттиск в памяти моей - дождливый день, пустынный угол кладбища; я стою на скользком бугре липкой земли и смотрю в яму, куда опустили гроб отца; на дне ямы много воды и есть лягушки, - две уже взобрались на желтую крышку гроба.
У могилы - я, бабушка, мокрый будочник и двое сердитых мужиков с лопатами. Всех осыпает теплый дождь, мелкий, как бисер.
- Зарывай, - сказал будочник, отходя прочь.
Бабушка заплакала, спрятав лицо в конец головного платка. Мужики, согнувшись, торопливо начали сбрасывать землю в могилу, захлюпала вода; спрыгнув с гроба, лягушки стали бросаться на стенки ямы, комья земли сшибали их на дно.
- Отойди, Леня, - сказала бабушка, взяв меня за плечо; я выскользнул из-под ее руки, не хотелось уходить.
- Экой ты, господи, - пожаловалась бабушка, не то на меня, не то на бога, и долго стояла молча, опустив голову; уже могила сровнялась с землей, а она всё еще стоит.
Мужики гулко шлепали лопатами по земле; налетел ветер и прогнал, унес дождь. Бабушка взяла меня за руку и повела к далекой церкви, среди множества темных крестов.
- Ты что не поплачешь? - спросила она, когда вышла за ограду. - Поплакал бы!
- Не хочется, - сказал я.
- Ну, не хочется, так и не надо, - тихонько выговорила она.
Всё это было удивительно: я плакал редко и только от обиды, не от боли; отец всегда смеялся над моими слезами, а мать кричала:
- Не смей плакать!
Потом мы ехали по широкой, очень грязной улице на дрожках, среди темно-красных домов; я спросил бабушку:
- А лягушки не вылезут?
- Нет, уж не вылезут, - ответила она. - Бог с ними!
Ни отец, ни мать не произносили так часто и родственно имя божие.
Через несколько дней я, бабушка и мать ехали на пароходе, в маленькой каюте; новорожденный брат мой Максим умер и лежал на столе в углу, завернутый в белое, спеленатый красною тесьмой.
Примостившись на узлах и сундуках, я смотрю в окно, выпуклое и круглое, точно глаз коня; за мокрым стеклом бесконечно льется мутная, пенная вода. Порою она, вскидываясь, лижет стекло. Я невольно прыгаю на пол.
- Не бойся, - говорит бабушка и, легко приподняв меня мягкими руками, снова ставит на узлы.
Над водою - серый, мокрый туман; далеко где-то является темная земля и снова исчезает в тумане и воде. Всё вокруг трясется. Только мать, закинув руки за голову, стоит, прислонясь к стене, твердо и неподвижно. Лицо у нее темное, железное и слепое, глаза крепко закрыты, она всё время молчит, и вся какая-то другая, новая, даже платье на ней незнакомо мне.
Бабушка не однажды говорила ей тихо:
- Варя, ты бы поела чего, маленько, а?
Она молчит и неподвижна.
Бабушка говорит со мною шепотом, а с матерью - громче, но как-то осторожно, робко и очень мало. Мне кажется, что она боится матери. Это понятно мне и очень сближает с бабушкой.
- Саратов, - неожиданно громко и сердито сказала мать. - Где же матрос?
Вот и слова у нее странные, чужие: Саратов, матрос.
Вошел широкий седой человек, одетый в синее, принес маленький ящик. Бабушка взяла его и стала укладывать тело брата, уложила и понесла к двери на вытянутых руках, но, - толстая, - она могла пройти в узенькую дверь каюты только боком и смешно замялась перед нею.
- Эх, мамаша, - крикнула мать, отняла у нее гроб, и обе они исчезли, а я остался в каюте, разглядывая синего мужика.
- Что, отошел братишка-то? - сказал он, наклонясь ко мне.
- Ты кто?
- Матрос.
- А Саратов - кто?
- Город. Гляди в окно, вот он!
За окном двигалась земля; темная, обрывистая, она курилась туманом, напоминая большой кусок хлеба, только что отрезанный от каравая.
- А куда бабушка ушла?
- Внука хоронить.
- Его в землю зароют?
Детство - одна из трилогии Максима Горького, написана в 1913 году.
В творчестве одно из центральных мест занимает автобиографическая трилогия: "Детство". " В людях". "Мои Университеты".
Детство краткое содержание
В повести "Детство" автор, создав образ мальчика по имени, Алексей Пешков, смог рассказать все ключевые события своего детства. Повествование в книге ведется от первого лица, главный герой - Алексей постепенно рассказывает о первых самых ярких событиях своей жизни.
Его семья проживала в Астрахани, вскоре трагически умирает от холеры его отец и в жизни мальчика возникает , переехавшая жить к ним. Мальчик быстро находит с ней общий язык, ему нравится с ней общаться.
Вскоре после похорон главный герой вместе с мамой - Варварой, бабушкой и новорожденным братом - Максимом переезжают жить к деду в Нижний Новгород, маленький брат, умирает в дороге. Бабушка, чтобы отвлечь внука от печальных событий рассказывает сказки.
Обстановка в доме деда Василия Васильевича была очень тяжёлой, постоянно возникали ссоры дядей мальчика Михаила и Якова из-за раздела имущества, они хотели как можно скорее заполучить красильную мастерскую деда да и сам дед, занимавшийся ростовщичеством, был очень скупым и вечно недовольным.
Большим потрясением для Алексея стали телесные наказания, которые за провинности практиковал дедушка. Алеше тоже досталось, его подговорил двоюродный брат покрасить парадную скатерть. сначала выпороли мальчишку, а потом и самого Алексея. Не знавший мальчик такой боли и обиды укусил деда, за что выпорол дед его сильно, а заступился за него его единственный друг Цыганок. Алеша болел, но вскоре пришел к нему мириться обидчик.
Главный герой быстро подружился с одним из работников деда - Цыганком - Иваном. Его подкинули еще маленьким и бабушка настояла оставить его в доме, воспитала и вырастила как родного сына. Цыганок вскоре нелепо погиб - на него упал деревянный крест. Это событие нанесло мальчику большую психологическую травму, избавиться от которой помогли беседы с бабушкой.
Следующим ударом для мальчика становится вынужденный переезд в другой дом, который купил дед. Алексей стал проживать вместе с дедом и бабушкой, отдельно от матери и дядей. Бабушка с внуком жили на чердаке, дед в верхней комнате, остальной дом сдавал.
Первое время Алексею нравится жить в новом доме, однако вскоре события кардинально меняются. В этом доме у деда еще более явно проявляется вся жестокость - он периодически избивает свою жену. Эти драки происходят настолько часто, что становятся достоянием уличных сплетен. В тоже время иногда от скуки дедушка начинает заниматься с Алексеем грамотой и замечает, что мальчик очень смышленый. Отдушину мальчик находит в бабушке, слушает рассказы о её детстве, о Боге, про ангелов, любит смотреть как она молится.
В конце зимы дед продает дом и покупает новый, опять сдает комнаты. Алексей сдружился с постояльцем, которого звал Хорошее дело. Бабушке и деду такая дружба не нравилась. Вскоре тот уехал от них.
На новом месте жительства у Алексея появляются новые друзья - три сына соседа-полковника. Неожиданно в жизни мальчика снова возникает мать, которая возвращается в родительский дом, она даже начинает обучать Алексея грамматике и арифметике, однако Алексею это не нравится. Дедушка стремится, чтобы мать Алексея вновь вышла замуж. Для этого даже находит престарелого часовщика, однако Варвара выходит замуж за другого и уезжает с молодым мужем.
Неожиданно главный герой заболевает оспой, однако терпеливый уход бабушки помогает мальчику выздороветь. В это время дед решает продать дом и бабушка с Алексеем переезжают к его матери в Сормов, но жизнь с матерью не складывается, так как отчим проигрывает в карты деньги, вырученные от продажи дома. Вскоре у матери рождается сын, с его рождением все сильнее проявляется ненависть к Алексею, но новорожденный умирает. Алеша идет в школу.
Алексей с бабушкой возвращаются назад к деду, а потом сюда же приезжает снова беременная мать с отчимом. Отчим постоянно избивал мать, и Алексей, заступившись за нее, чуть не зарезал отчима. Из-за этого события мать с отчимом опять уезжают. Дед, став совсем скупым заставляет бабушку плести кружева на продажу, а Алексея собирать старье и воровать дрова, однако, не смотря на это, Алексей продолжает учиться в школе, окончил второй класс с похвальной грамотой.
Заканчивается повесть весьма трагически. В очередной раз возвращается мать Алексея с больным новорожденным Николаем на руках, к тому же сама она была очень больна. Из-за болезни мать умирает и после похорон дедушка выставляет Алексея из дома, заставляя "идти в люди" чтобы он сам обеспечивал свою жизнь.
Глава I. Описание живущего в семье дворян-Иртеньевых пожилого-учителя, немца Карла Ивановича Мауера. Николенька Иртеньев (мальчик, от лица которого ведётся повествование "Детства") испытывает к этому одинокому, чудаковатому человеку чувство сострадания и жалости.
Глава II. Литературный портрет тихой и доброй матери Николеньки.
Глава III. Николенька слышит разговор своего отца с приказчиком имения, Яковом Михайловым. Отец сообщает Николеньке и его брату Володе, что собирается поехать в Москву, к бабушке, и взять их с собой, а мать останется в имении. Из слов отца Николенька понимает, что Карла Ивановича в связи с этим переездом собираются уволить.
Глава IV. На уроке у Карла Ивановича Николенька не может удержаться от слёз при мысли о предстоящей разлуке с матерью. Карл Иванович уже знает о своём увольнении. Он горько жалуется дядьке-воспитателю детей, Николаю, на то, что господа не ценят его заслуг. Последней фразой в тетрадях мальчиков старый учитель велит написать: "Из всех пороков самый ужасный - это неблагодарность".
Глава V. В имении появляется юродивый странник Гриша, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри и говорит загадочные слова, принимаемые некоторыми за предсказания. В этот раз Гриша как будто предчувствует, что дом Иртеньевых вскоре посетит беда.
Отец Николеньки относится к Грише скептически, считая его шарлатаном. Мать же очень уважает нищего странника.
Глава VI. По приказу отца дворовые псари готовят выезд семьи Иртеньевых на охоту.
Глава VII. Семейство едет охотиться вдоль осеннего поля. Отец велит Николеньке стать с собакой Жираном в засаду на зайца, которого выгонят к ним другие псы. Николенька так волнуется, что, увидев зайца, спускает на него Жирана прежде времени - и упускает добычу.
Глава VIII. После охоты семья Иртеньевых обедает в тени берёз. Сёстра Николеньки, Любочка, и дочь гувернантки, Катенька, предлагают мальчикам поиграть в Робинзона, но повзрослевший Володя уже не хочет заниматься "детскими глупостями".
Лев Толстой. Детство. Аудиокнига
Глава IX. Наклонившись с другими детьми рассмотреть червячка, Николенька вдруг замечает, как хороша шейка Катеньки. Охваченный чем-то вроде первой влюблённости он целует её, а на обратном пути к дому старается вихрем пронестись перед Катей верхом на лошади.
Глава X. Описание характера отца Николеньки. Самоуверенный и статный мужчина, он более всего предан в жизни двум страстям: карточной игре и женщинам. Не быв никогда человеком очень большого света , он, тем не менее, своей гордостью умел внушить там уважение к себе. Человек практичный, он не следовал твёрдым нравственным правилам и мог тот же поступок рассказать как самую милую шалость и как низкую подлость.
Глава XI. Николенька видит, как в кабинет отца в большом волнении и с мрачным лицом входит учитель Карл Иванович. Через некоторое время он выходит оттуда, утирая слёзы. Затем отец Николеньки сообщает матери, что после разговора с Карлом Ивановичем решил не увольнять этого старика, к которому сильно привязаны дети, и взять его вместе с ними в Москву.
Глава XII. Спрятавшись в чулане, дети-Иртеньевы следят за горячей молитвой, которую читает перед сном юродивый Гриша, оставшийся у них ночевать. Сердечная религиозность странника производит на Николеньку незабываемое впечатление.
Глава XIII. История старой няни Иртеньевых, крестьянки Натальи Савишны. Трогательное описание её заботливости, доброты, деловитости и преданности господам, от которых она не хочет уходить, даже получив вольную и перестав быть крепостной.
Глава XIV. После трогательного прощания с матерью и дворовыми Николенька, Володя и их отец уезжают из имения в Москву.
Глава XV. Размышления Толстого о детстве в его судьбе: это пора, "когда две лучшие добродетели - невинная веселость и беспредельная потребность любви - были единственными побуждениями в жизни".
Глава XVI. В Москве Николенька, Володя и отец останавливаются в доме у бабушки по матери. Через месяц она празднует свой день рождения. Учитель Карл Иванович дарит ей искусно сделанную коробочку, оклеенную золотыми каёмками, Володя - нарисованную им картинку с головой турка, а Николенька (страшно волнуясь) - стихи собственного сочинения.
Глава XVII. На день рождения бабушки приезжает неприятная, сухопарая княгиня Корнакова, которая рассказывает, что в воспитательных целях сечёт своих детей.
Глава XVIII. Приходит на день рождения и князь Иван Иванович, человек очень знатный, но простой и великодушный. Случайно оставшись наедине с Иваном и Ивановичем и бабушкой, Николенька слышит бабушкин рассказ о том, что его отец нарочно оставил мать в имении, чтобы самому удобнее развлекаться в Москве.
Глава XIX. Поздравлять бабушку приходят и три находящихся с ней в родстве мальчика-брата Ивиных. Один из них, красивый и самоуверенный Серёжа, очень нравится Николеньке, который стремится близко подружиться с ним. Но эта симпатия слабеет, когда Серёжа и другие его братья безжалостно насмехаются над Иленькой Граппом, тихим и робким сыном бедного иностранца.
Глава XX. Вечером у бабушки ожидаются танцы. На них приезжает госпожа Валахина, привозя очень красивую 12-летнюю дочку, Сонечку. Николенька очарован ею и втайне ревнует её к Серёже Ивину за одно то, что тот её увидит. Вновь появляется и княгиня Корнакова с несколькими неприятными дочерьми и нагловатым, пустым сыном Этьеном. Тот имеет как раз такой вид, какой и должен иметь мальчик, которого секут розгами.
Глава XXI. В жажде понравиться Сонечке Николенька ищет танцевальные перчатки, но находит лишь старую перчатку Карла Ивановича с одним отрезанным пальцем. Увидев её у него на руке, гости смеются. Смеётся и Сонечка, однако это добродушное веселье лишь ободряет Николеньку: он убеждается, что все хорошо относятся к нему. Начинаются танцы. Николенька приглашает Сонечку на кадриль. Она улыбается ему. Он после танцев садится с нею рядом и пробует завести разговор по-французски.
Глава XXII. Николенька хочет пригласить Сонечку и на мазурку, однако на сей раз ему приходится танцевать с одной из уродливых княжон Корнаковых. С расстройства он путает танцевальные фигуры и едва не становится посмешищем бала.
Глава XXIII. После танцев Николенька провожает Сонечку к карете. Она предлагает ему подружиться, перейти на ты и приглашает его гулять на Тверской бульвар, куда родители часто её возят.
Глава XXIV. Николенька ложится в постель, весь в мыслях о Сонечке. Вместе с ним в комнате не спит и его брат Володя, тоже обворожённый девочкой.
Глава XXV. Через полгода, весной, к Иртеньевым в Москву приходит письмо от матери. Она сообщает, что заболела, простудившись во время прогулки, и лежит с сильным жаром. Мать выражает надежду на скорое своё выздоровление, однако во французской приписке к письму, предназначенной для одного отца, убеждает: ей не избежать скорой смерти, поэтому пусть он поторопится обратно в имение.
Глава XXVI. Николенька с отцом и братом возвращается в имение. Маменька уже так плоха, что даже не узнаёт детей. За ней помогает ухаживать приехавшая как раз погостить родственница - "Прекрасная фламандка". На следующий день маменька умирает в ужасных страданиях.
Глава XXVII. Страшное горе Николеньки. Печальные похороны, на которые собираются все деревенские крестьяне. Когда одна из крестьянок подходит к гробу проститься с покойницей, пятилетняя дочь у неё на руках пронзительно кричит в испуге от вида бледного лица усопшей. Николенька в страшном смятении выбегает из комнаты. "Мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила душу отчаянием".
Столкновение со смертью разрушает в Николеньке светлую безмятежность детства, открывая новый период его жизни.




